Сергей Булыга 
Дикенц

Булыга Сергей
Дикенц

Сергей Булыга 
Дикенц 
Было это прошлым царствованием. Я по грамотной части служил, а если точнее, так вел доступную газету "Биржин Глас" - на курительной бумаге, в два полуразворота, три деньги за нумер, а всего тиражу пятьсот штук. Читали нас извозчики, маркеры, белошвейки, отставные солдаты, вдовы, бывшие купцы... ну и цензор, конечно. Был надо мною поставлен Ив Ступыч Рвачев, человек несусветного мужества, бывший морской интендант. 
Но к делу! Работа была скучная, печатали по большей части дрянь - про пожары, про кражи, поминки. И, опять же со скуки, на читательские письма отвечали: кому сон разгадаем, кого научим борщ варить, кого печатным словом с именинами поздравим. Я и рад бы чего-нибудь такое заковыристое выдать, да где взять? Денег в редакции мало, бескормица, репортеров нанять не могу. А посему что где на улице услышу - то и в нумер. Устал, избегался. 
И вот сижу я как-то в кабинете и смотрю в окно. Помню, черная кошка на крышу соседнего дома залезла. Эх, думаю, возьму чернильницу да брошу авось попаду! И только я, значит... 
Стучат! 
- Войдите, - говорю. 
Входит рыжий блондин. Цилиндр, баки, пелерина, тросточка. И виской от него разит. Представляется: 
- Дикенц. 
- Чего изволите? - интересуюсь. 
А он: 
- Я Дикенц! 
Как потом оказалось, Карп Дикенц. Но я тогда его еще не знал и говорю: 
- Простите, не имею чести, - и хмурюсь надменно. Немало их тут всяких ходит! 
А он подает мне бумаги и важно гласит: 
- Сие рекомендательные письма. Извольте ознакомиться. 
Я взял, просмотрел. Бумаги иноземного наречия. Наречий я не знаю. Как быть? Пока что осторожно говорю: 
- Весьма изрядно. Ну, а к нам вас чего привело? 
- Желание сотрудничать. 
И тут же сел без спросу, закурил вонючую сигару, в чернильницу пепел стряхнул. Я терплю. Думаю: квартального всегда позвать не поздно. Говорю: 
- Быть может, матерьял имеете? 
- Имею, - отвечает. И подает бумаги. Нашего наречия. Читаю... 
Мать честная! Нынче утром бранд-поручика Истошкина в ресторации "Шафе" арестовали. Он третий день подряд всех вчистую обыгрывал, вот местный шулер и не выдержал, донес. Пришли, обыскали - и точно! В рукаве нашли подменный шар. А как' взялись этот шар пилить, так он, слоновья кость, начал кричать, стал пощады просить! Вызвали лейб-медика, тот сделал трепанацию... и вытащил из шара человеческий мозг! На допросе поручик признался - это он свою любовницу Марфену в шар запрятал, дабы она ему подыгрывать могла. Он на ней потом жениться обещал, и дура-баба согласилась... 
Я прочитал, головой покачал. Говорю: 
- Сомневаюсь. Рвачев не одобрит. Мы люди подневольные, под цензором. И, опять же, печатное слово. Нельзя! 
Дикенц встал и отвечает: 
- Ваше право. Но вот на всякий случай вам моя визитка. 
Оставил на столе лощеную бумажку и ушел. Я глянул. На бумажке: "Карп Дикенц, репортер. Обжорный переулок, дом повитухи Девиной, шестой этаж, под крышей". 
Ну ладно, думаю, под крышей так под крышей. Взял новое перо и написал статью по то, как рыжики солить. Сдал в типографию, сходил в трактир, лег спать. 
Не спалось! И не зря - назавтра все газеты про Истошкина писали и имели на этом завидный успех, а у меня полтиража разносчики обратно принесли. Истошкина сослали на галеры, а я... визитку взял и к Дикенцу подался. 
Он и действительно под самой крышей жил. Вхожу, а он лежит на кушетке в подштанниках, а на полу валяются бутылки с виской и без виски. На подоконнике мухи, в углу табуретка с закуской, а он сигару курит и пасьянс раскладывает. Увидел меня, ухмыльнулся. 
- Садитесь, - приглашает. 
Я сел. В другой бы раз я сатисфакции потребовал - страсть не люблю, когда меня в исподнем принимают, - а нынче молчу. 
А Дикенц: 
- Виски не желаете? 
- Нет-нет, я на службе. 
- Прискорбно. 
- Согласен. Ну а вы согласны у меня работать? 
Молчит. Глаза у него желтые, холодные. Ну, думаю, сейчас отбреет! Нет, говорит: 
- Согласен. Двадцать пять процентов с оборота! Идет? 
Я руками развел: 
- Да где взять оборот? 
А он: 
- Это уже мои заботы. Вот новый матерьял! - и подает листок. 
Я читаю. Так, так... Из-за моря вороны летят, невозможная стая. Будут в городе все яркое, блестящее хватать, так что не худо бы и приготовиться к нашествию. 
Прочитал я, молчу. Дикенц курит, желтым глазом не моргая смотрит. Эх, думаю, рискну! 
И по рукам ударили. 
Назавтра мои верные читатели все яркое, блестящее припрятали. Вороны в полдень налетели. И было их так много, что небо потемнело. Налетели, все, что плохо лежало, схватили - и дальше полетели. Стонут, негодуют горожане... Но не все! Я, к примеру, довольный сижу. Ибо следующий нумер на две тыщи экземпляров распечатал и знаю - остатка не будет: Дикенц новые новости дал. 
И с тех пор мы зажили как в сказке! Дикенц матерьялы носит, я их в типографию сдаю, станки печатные стучат, разносчики на улице кричат - ибо им прохожие проходу не дают, "Биржин Глас" так и рвут. Богатеем! Снял я себе новую просторную квартиру, в ресторациях обедаю, на тройке в редакцию езжу, а вечерами раздаю визиты. И куда ни приеду, везде меня ждут, везде шампанское подносят, везде с дочерями знакомят: 
- Ах, ах! Да вы садитесь, отдыхайте. На вас же лица не осталось. Дася, душечка, где ты? Открой клавикорды, сыграй нам что-нибудь занятное. 
И вот сижу я, чай шампанским запиваю, на Дасины голые плечи смотрю и вздыхаю. Нечисто! Откуда Дикенц новости берет? Ведь целыми днями лежит на кушетке в подштанниках, сигары курит, виску хлещет. Курьеры и те удивляются: "Ловок ваш Дикенц!" - смеются. Им-то что, они знай себе скалятся, их дело сторона. А что, если нужные люди за дело возьмутся? Что, если выяснят, что Дикенц с иноземными шпионами схлестнулся? Будут мне тогда новости, будут! Будут мне и тиражи - тысяч на пять шпицрутенов. Ох, лучше не думать. Спаси нас, св.Кипятон! 
Вот так вот, бывало, сижу на визите, молчу. Ко мне и с вопросами, ко мне и за советами, а то и альбом подадут - мол, черкните на память. Черкну, откланяюсь, отбуду. 
И дома не сладко. Запрусь в кабинете, сижу за столом без свечей и молчу. Кухарка под дверь подойдет, поскребется и шепчет: 
- Кузнечик, я жду! 
- Молчи, дура! - кричу. 
Уйдет и ляжет одинокая, ревет всю ночь. Вот мне б ее заботы! Тут не до нежностей, а думаешь, как голову сносить. Подведет меня Дикенц под петлю, как пить дать подведет! 
Однажды не выдержал и решил объясниться. Оделся поплоше, чтобы быть неприметным, и пошел в Обжорный переулок в дом повитухи Девиной, шестой этаж под крышей. И это меня тоже удивило. За наши нынешние деньги мог бы Дикенц на достойную квартиру переехать. Или неужели иноземные шпионы у него все деньги подчистую отнимают? 
Захожу. Он лежит на кушетке в подштанниках, курит. Увидел меня, ухмыльнулся. 
- Желаете виски? - спросил. 
- Нет, - говорю, - она вредная. И вообще, я вами недоволен. Зачем вы столько виски потребляете? 
Он даже растерялся. Молчит, моргает, после говорит: 
- П-по малодушию. 
- Истинно так! - восклицаю. - Но этого мало! Вы почему по городу не ходите и новостей не собираете? Это что, тоже малодушие? 
Вот тут-то он обиделся. Прищурил желтый глаз, сопит и цедит сквозь зубы: 
- Вам что, мои статьи не нравятся? Так я могу... 
И тут я, каюсь, оробел. Отвечаю: 
- Нет, что вы! Просто глупые слухи пошли. Вы, мол, никуда не кажетесь, а новости имеете. Словно шпион. 
Дикенц вскочил, засмеялся. Ходит по комнате, курит. Потом говорит: 
- Понимаю ваши опасения. Но и вы меня поймите. Открыться, где я добываю новости, я не могу. Секрет. Но чтобы вы не беспокоились, скажу: ни с какими иноземными шпионами я даже не знаком. И более того: клянусь... 
- Нет-нет! - перебиваю. - Мне вашего слова довольно. 
- Тогда прошу вас, больше без вопросов. Желаете виски? 
Жалко мне его стало, решил поддержать. Говорю: 
- Плесните на три пальца, не более. 
Выпили. Он загрустил, говорит: 
- Я и другое понимаю. Вы ж непременно подумали: чего это Дикенц при таких его доходах по-прежнему под крышей проживает. Не так ли? 
- Положим. 
- Ну вот, - Дикенц себе еще налил. - Я же человек пропащий. Мне ничего уже не нужно, ну разве что сигара да виска. А деньги я в банке держу. Мне еще пять тыщ собрать осталось, и я тогда большой сиротский дом открою, хороших воспитателей найму. Пускай детишек грамоте научат, геометрии и политесам. Вдруг из них кто-нибудь в Дикенцы выйдет, но только в непьющие. 
Сказал и едва не заплакал. Ну, думаю, хватит. Встаю. Он вежливо мне: 
- Заходите почаще. 
А я: 
- Непременно! - и в двери. 
Тут он всполошился: 
- А матерьял? Вот сейчас, вот сейчас, - и стал искать по подоконнику, среди пасьянса. Перебирал бумажки, выбирал, чуть нашел. 
Я взял статейку и, не читая, поскорей раскланялся и в двери. Из переулка выбрался, сел на извозчика и заспешил в редакцию. 
Ну а там - все вверх дном. Метранпажи, корректоры бегают, кричат: 
- Где новости? 
- Сейчас, - говорю, - не горим. 
... Я и поныне не пойму, отчего это я им сразу статью не отдал. Видно, печенью чуял. Зашел в кабинет, прочитал... отложил. Снова взял... отложил. Нужная статья, полезная, однако... Нет! 
Взял, написал передовицу, как веснушки изводить, и отправил в набор. Застучали машины. А я... 
Третий раз статью перечитал... и вдруг понял - крамола! От Дикенц, от прохвост! Хоть он и впрямь не со шпионами, так хуже того! Дикенц внутренний враг, заговорщик! Хожу по кабинету, думаю... Да что тут думать, тут нужно спешить! Вызвал тройку и погнал прямиком в министерство тайных дел. Доложился. Впустили. 
Вхожу в суровый кабинет, подаю злосчастную статью. Мне кивнули, я сел. Весь дрожу. Заступился б, св.Кипятон! 
Офицер тайных дел статью четыре раза прочитал, на просвет посмотрел, на нюх, на зуб проверил... и плечами пожал. 
А я ему: 
- Вы между строк читайте! 
Он прочел между строк. Брови свел. Шпорами звякнул. Я вздрогнул. А он: 
- Изложите! 
Я стал излагать. В статье что написано? Мол, государь, несвежего за ужином откушав, всю ночь не спал, расстройством мучался и только под утро забылся, а посему желательно весь день по главному проспекту не петь и не плясать, дабы сон монарха не нарушить. Так? 
- Так, - офицер отвечает. - И очень похвально. Ваш Дикенц весьма верноподданный малый. Мы ему табакерку пожалуем. 
- Воля ваша, - говорю, - только он сигары курит. Но не в этом суть, а в том, что Дикенц отдал мне эту статью шесть часов тому назад. Откуда он мог знать, что государю к ужину несвежее дадут?! 
Офицер подскочил, а я дальше: 
- Тут заговор! Надо пресечь! А не то поднесут винегрет с мышьяком... 
Офицер побелел, разговорную трубку хватает, кричит: 
- Эй, Амфисыч, дворец! 
Соединили со дворцом. Офицер доложил тайным смыслом. Ответили. Сел. Хрипло говорит: 
- Опоздали. Уже началось, - и ворот кителя дрожащею рукою расстегнул. 
Молчим. В тишине я совсем испугался и стал объяснять: 
- Наша ведомость утром выходит, а матерьял готовим с вечера. Утром бы люди прочли - все в порядке... 
Офицер отмахнулся, спросил: 
- Где живет злоумышленник? Адрес?! 
Я назвал. Он в разговорную трубку его передал, улыбнулся. 
- Сейчас привезут, - говорит. - Ну а тебе, пока мы будем разговаривать, придется подождать. 
И... увели меня в подвал, на четвертый подземный этаж. 
Три недели меня там селедкой кормили, воды не давали и еще многое творили, но о том рассказывать нельзя - давал подписку о молчании. А еще двенадцать раз бывал на очной ставке. Нас с Дикенцом посадят в.разные углы, привяжут к лавкам и сыпят перекрестные вопросы. И до того запутают, что забываешь, кто ты есть на самом деле, и потому что ни спросят, кричишь как дурак: 
- Так точно! Воля ваша! Винюсь! Пощадите! 
А Дикенц желтым глазом щурится и говорит: 
- Я с ним согласен. Все было так, как он сказал. 
А что я говорил? Ничего, только путал со страху. На четвертую неделю офицер не выдержал и говорит: 
- Уведите этого ...! - и на меня указал. 
Я и рад. Увели. И еще три недели прошло. Не тревожили. Вдруг вызывают. Вхожу. У офицера в петлице новый алый банный лист красуется; должно быть, наградили. Улыбается и говорит: 
- Раскололи злодея. Оказался шулером высокого полета. Он в карты играл? 
- Нет, - говорю, - он все больше пасьянсы раскладывал. 
- Ну так слушай! 
Офицер достал допросный лист и стал читать: 
"Я, Карп Дикенц, урожденный от отца и матери, ранее законом не судимый и в боях за государя не ранимый, с малых лет имел пристрастие к сигарам, виске, а особливо к картам и вкупе с ними к высшей математике, статистический раздел. Презревая полезную службу на благо Отечества, я денно и нощно предавался вышеназванным порокам, в результате чего, после многопробных изысканий, ухитрился измыслить превредный пасьянц, который, сочетаясь с высшей математикой, дал мне возможность угадывать судьбы людей на три дня вперед..." 
Тут я не выдержал, воскликнул: 
- Так вот откуда он, шельма, мне новости брал! 
А офицер нахмурился и говорит: 
- Он не шельма, а весьма полезный человек. Вот только... 
- Что?! 
Он снова читает: 
"Секрет зловредного пасьянца мною нигде не записан, а всецело содержался в голове. Однако после... - тут офицер закашлялся, три строчки пропустил, читает: - я его начисто забыл". 
Я говорю: 
- А если Дикенц врет? 
- Нет, - говорит офицер, - проверяли. Лейб-медиком пытали, убедились. - Встал и вдруг закричал: - Поди прочь, щелкопер! Кабы ты лучше старался, я б сейчас в генералах ходил! 
Я и выскочил прочь. 
Пришел в редакцию - а там уже цирюльня. Там зубы рвут и кровь пускают. 
- Нет, - говорят, - таких газет не знаем. Мы вообще печатных слов не чтим. Иди прочь! 
Пришел к себе домой... а у кухарки на кухне квартальный сидит! 
- А, - говорит,- поднадзорный! Иди-ка сюда! 
Не пошел, а убежал. Так и мыкался с места на место. Нигде долго не держали. Говорили: 
- Политический! - и тут же расчет. 
И таким вот обидным манером дошел я до самой крайней жизни. Господам, что на извозчиках катаются, желал приятных аппетитов и пред ними двери в ресторанах открывал. Двенадцать лет! А на тринадцатый... 
- Э, старый знакомый! - кричат. И за щеку треплют. Я глянул... и обмер! Карп Дикенц! Цилиндр, баки, пелерина, тросточка. Сам рыжий, а баки седые. 
- Откуда? - говорю. 
- Оттуда, - отвечает. - Два месяца, как отвалился, - и хмыкнул. Зайдем? 
- Что вы, что вы, не смею! 
Но он меня за шиворот - и заволок. 
Сели за центральный стол. Он поесть заказал. Половой: 
- А что будете пить? Может, виску? 
- Нет, - отвечает Дикенц, - только чай. 
Сидим, едим, пьем чай. И Дикенц говорит: 
- Я двенадцать лет хмельного в рот не брал. Там с этим строго. И, знаешь, отвык! И тебе благодарен. Ведь кабы не твой донос, кабы не каторга, давно я б спился! 
Сидим, пьем чай, молчим. Но не выдержал я, говорю: 
- Ну а эти... - и шепчу: - Пасьянсы? 
Дикенц нахмурился. Долго молчал, а потом говорит: 
- Тут тоже как отрезало. Я, во-первых, их не помню, а во-вторых, боюсь, что вспомню. Я, брат, за колючим забором такое видал!.. - и замолчал, закрыл лицо руками. 
Сидим и молчим. Я двенадцать лет как следует не ел, а вот теперь, хоть стол от разносолов ломится, в тарелки не смотрю и жду, что он еще скажет. 
А он улыбнулся, сверкнул желтым глазом и дальше: 
- Ничего, приспособился. Я теперь детские сказки пишу - оно безопасно и прибыльно. Вот еще семь тысяч накоплю и опять сиротский дом построю, хороших воспитателей найму. Пусть детишек грамоте научат, геометрии и философии. Вдруг из них кто-нибудь в Дикенцы выйдет, но только в смелые! Я ж человек пропащий, трус благонадежный. 
И замолчал, задумался. А после встрепенулся, весь засиял и говорит: 
- Но не всегда я такой! Вот, сочинил намедни сказочку, послушай... 
- Нет, - говорю, - премного благодарен. Не гневайтесь, но мне пора, вскочил и выбежал за дверь. 
Иду по улице и думаю: чур, чур меня! Опять во грех ввести желаете?!